азачка отложила гребень и, взяв в руки волосы,
перебросила их за спину.
- Цельный день сегодня, Константин Васильич, цепляемся, -
сказала она с ленивой и победительной усмешкой, - то того вам,
то другого.
И она пошла к начдиву, неся грудь на высоких башмаках,
грудь, измятую за ночь и шевелившуюся, как животное в мешке.
- Цельный день цепляемся, - повторила женщина, сияя, и
застегнула начдиву рубаху на груди.
- То этого мне, а то того, - засмеялся начдив, вставая,
обнял Павлины отдавшиеся плечи и обернул вдруг к Мельникову
помертвевшее лицо.
- Я еще живой, Мельников, - сказал он, обнимаясь с
казачкой, - я еще живой, мать твою и Исуса Христа распроэтакую
мать, еще ноги мои ходят, еще кони мои скачут, еще руки мои
тебя достанут и пушка моя греется около моего тела.
Он вынул револьвер, лежавший у него на голом животе, и
подступил к командиру первого эскадрона.
Тот повернулся на каблуках, шпоры его застонали, он вышел
со двора, как ординарец, получивший эстафету, и снова сделал
сто верст для того, чтобы найти начальника штаба, но тот
прогнал от себя Мельникова.
- Твое дело, командир, решенное, - сказал начальник штаба,
- жеребец тебе мною возворочен, а докуки мне без тебя
хватает...
Он не стал слушать Мельникова и возвратил, наконец,
первому эскадрону сбежавшего командира. Мельников целую неделю
был в отлучке. За это время нас перегнали на стоянку в
Дубенские леса. Мы разбили там палатки и жили хорошо. Мельников
вернулся, я помню, в воскресенье утром, двенадцатого числа. Он
потребовал у меня бумаги больше дести и чернил. Казаки
обстругали ему пень, он положил на пень револьвер и бумагу и
писал до вечера, перемарывая множество листов.
- Чистый Карл Маркс, - сказал ему вечером военком
эскадрона, - чего ты пишешь, хрен с тобой?..
- Описываю разные мысли, согласно присяге, - от |
